Издавна говорят, что нити не лгут.

Задолго до того, как блуждающие океаны, разбитые лодки и колючая проволока границ привязали нашу судьбу к земле Австралии, всё началось в маленьком, устланном глиной дворе дома на окраине древнего Наджафа. Женщина сдержанного достоинства и несгибаемой твёрдости по имени Биби Фатима каждый день, ещё до рассвета, ещё прежде, чем голос первого муэдзина поднимался от золотого купола святыни, опускалась на колени и водила усталыми пальцами по старым веретёнам — тем самым масуле.

Мерное вращение этих веретён было не только способом заработать на хлеб, способом одинокой и беззащитной женщины вращать колесо жизни посреди нищеты и удушья Ирака; это движение было ровным биением сердца рода, которому предстояло не раз распасться на травматических дорогах истории, родиться заново и выйти живым из пепла войн и пленений.

Эта книга — совершенно правдивое повествование, написанное в строе и ремесле кинематографической документальной прозы (cinematic non-fiction): повествование о тех годах, когда «Захер» — мой отец — был ещё тихим, задумчивым юношей в маленькой аптеке в Наджафе; о тех годах, когда роковой ключ моего тринадцатилетия ещё не был выкован, а корни рода Мусави ещё дышали в земле Наджафа.
________________________________________
> 📌 Замечание автора об именах и сведениях: В этом произведении ради защиты авторских прав, уважения к частной жизни и по правовым соображениям имена некоторых персонажей и названия некоторых мест изменены или приведены под псевдонимами. То, что вы читаете на этих страницах, — обнажённая, честная и подлинная грамота нашей жизни, отшлифованная волшебством пера и ремеслом повествования.
________________________________________
> © 2026 Все права на это произведение защищены. Автор — Мохсен аль-Мусави. Любое копирование, переиздание, переработка, экранизация или сценическая постановка, производство аудиокниги, подкаста, воссоздание средствами искусственного интеллекта или перевод на другие языки без письменного и официального разрешения автора запрещены как по закону, так и по совести; автор сохраняет за собой право национального и международного судебного преследования.

## 1. Запах хумса и закята в доме сейидов
Пыльные извилистые переулки Наджафа горели под пустынным солнцем, но в конце одного из тихих тупиков города стоял дом, тень которого ложилась иначе, чем тень всего квартала.
Его выбеленные стены из глины и соломы укрывали семью чистого рода сейидов. В Наджафе той поры благочестивые жители квартала питали к дому Мусави почтение, граничившее с благоговением. Биби Фатима — женщина большого достоинства, за годы до того потерявшая молодого мужа Мохсена, — поддерживала эту жизнь вместе со своим заботливым мужем Седмиром, братом покойного супруга, который из простого человеческого благородства стал тенью над головами сирот.
Дом, в котором они дышали, был подарком, благословением стола всего квартала. Верующие с гордостью и смирением приносили хумс и закят своего имущества этой семье сейидов, чтобы благословение молитвы Биби Фатимы и её чистого потомства освещало их квартал. В маленьком дворе, в тени единственного гранатового дерева, расстилалась скатерть, хлеб на которой был от уважения людей, а похлёбка — от преданности жителей этой земли. А Биби Фатима в предрассветном полумраке вращала свои веретёна и старые шпули, чтобы рядом со всей этой народной любовью сохранить гордость и независимость своего рода.
Старший сын дома, Захер, был тихим, задумчивым юношей со скромным взглядом, работавшим в аптеке квартала. Все знали его за порядочность и знания. Но за этим спокойным, сдержанным лицом билась беспокойная душа, жаждавшая узнать мир снаружи.
[[break]]
## 2. Жар дорог; от сирийской пустыни до окраин Стамбула
Вопреки тому, что думали все — будто Захер юноша домашний, — он был безграничным любителем странствий и дорог. Его молодость горела жаждой увидеть далёкие горизонты. Всякий раз, когда представлялся случай и он откладывал несколько динаров, он завязывал свой маленький узелок, чтобы прикоснуться к чужбине и красоте других городов.
Сильнее всего Захера влекли сначала Сирия и древний Дамаск. Днями он ходил по крытым базарам, мимо святых мазаров, среди лимонного цвета и жасмина Дамаска, садился беседовать с чужими людьми и выносил горизонт своей мысли за стены Наджафа.
Но его жажда открывать мир не кончилась Сирией; следующим шагом стало путешествие в сердце древней империи — в Турцию. Захер отправился северными дорогами. Архитектура Стамбула, зелёные поля, драма встречи Востока и Запада в Турции — всё это перевернуло душу этого наджафского юноши. Он видел мир больше, чем удушье Ирака, и с каждым шагом пробовал на вкус свободу и дыхание чужого воздуха.
Но никто дома не знал, что это сладкое путешествие в Турцию станет прологом к одной из самых страшных трагедий его жизни…
[[break]]
## 3. Засада на обратном пути; ловчая сеть баасистов
В сумерках пыльного дня, после недель скитаний по дорогам Сирии и Турции, Захер ступил на иракскую землю с узелком, полным воспоминаний, и с головой, полной образов свободного мира, возвращаясь в объятия дома Биби Фатимы.
Он не отошёл и нескольких километров от пограничного поста, когда две военные машины баасистского режима внезапно перегородили ему путь потоком пыли и мерзким визгом тормозов. Баасистские служащие вышли в тяжёлых сапогах, с лицами без милосердия, и сомкнули кольцо вокруг молодого Захера.
Первое обвинение было простым и смертельным одновременно: «Подозревается в уклонении от военной службы!»
Баасисты полагали, что Захер — иракский юноша, бежавший в Турцию, чтобы уклониться от службы в армии Саддама. С полным самообладанием и хладнокровием Захер достал документы, чтобы доказать, что за ним ничего нет. Но более пристальная проверка бумаг открыла подозрительным служащим государства куда более тяжёлую тайну: иранское происхождение и корни семьи Мусави.
В тот миг, когда они поняли, что в жилах этого молодого сейида течёт иранская кровь, их тон и обращение переменились на сто восемьдесят градусов. По расистским законам баасистского режима военная служба была запрещена иностранным подданным и опекаемым; так обвинение в «уклонении от службы» отпало, но на его место пришло нечто куда более чёрное: обвинение в шпионаже и в чужеродности.
С ним обошлись не как с гражданином, а как с «подозрительным человеком иранского происхождения», побывавшим в Турции и Сирии. Они встретили его плетью и бранью и без всякого законного основания и без решения суда бросили в кузов железного грузовика и повезли в одну из самых страшных тюрем Баас.
[[break]]
## 4. Шесть месяцев в аду ненависти и расизма
Молодой Захер был в одно мгновение выброшен из тёплых объятий дома сейидов и запаха дамасского жасмина в тёмное, сырое, удушливое подземелье. В подземелье, которое поглотило его на целых шесть месяцев.
«Годы спустя, в маленьком, бедном доме, который мой отец Захер снимал на западе Сиднея, он стал больным, измождённым человеком с очень истончившейся душой, человеком, у которого тяжёлое бремя чужбины и скитаний отняло стать и силу. В тихом, простом углу своего дома, когда он дрожащими руками зажигал сигарету и со вздохом такой глубины, что тот сотрясал каждый сустав его тела, смотрел в какой-то угол, он рассказывал мне — надломленным голосом, который спустя десятилетия всё ещё пах раной, — о тех шести месяцах пыток и расовой ненависти в подземельях Баас…»
Он говорил о неумолимых пытках. О ночах, когда в непроглядной тьме камеры стоны, крики под плетью и мольбы невинных заключённых разносились по каменным коридорам и отнимали у него сон. Баасистские наёмники несли в себе безграничную расовую ненависть ко всякому, в ком была иранская кровь. Захера ежедневно — исключительно за кровь и происхождение — подвергали самым тяжким телесным и душевным мучениям и унижениям.
Каждый день в той тюрьме шёл как год. Захер, изящно одетый юноша-путешественник, ещё вчера ходивший по базарам Стамбула, теперь сидел с израненным телом и в лохмотьях на сыром полу камеры, свидетель обнажённой жестокости власти Саддама.
[[break]]
## 5. Искра побега в сердце тьмы
В те же шесть зловещих месяцев, когда Захер лежал на холодном полу тюрьмы и слышал вой пытаемых из соседних камер, в его душе произошёл коренной перелом.
Он понял, что в этой земле не осталось места ни верности, ни чести, ни жизни достойных людей. Он понял, что присутствие его семьи в Наджафе стоит на пороховом складе ненависти и расизма, который в любой миг может поджечь дом сейидов.
Именно в одну из тех чёрных тюремных ночей, когда он поднял израненные руки к сырому своду камеры в молитве, в его сознании сверкнули первые искры мысли о побеге из Ирака в Иран.
Он дал себе слово: «Если я выйду живым из этого ада, я не останусь в этой стране ни секунды. Я должен найти путь бегства в Иран…»
После шести месяцев полного молчания Биби Фатима и Седмир, подкупая власти и умоляя их, сумели забрать полумёртвое, сломленное тело Захера из тюрьмы и привезти домой.
Захер вернулся домой; но юноша, вышедший из той тюрьмы, был уже не тем человеком, что вошёл в неё. В его глазах поселилось нечто решительное, горькое и потаённое. Он выковал ключ побега в собственном сердце, и теперь настало время Биби Фатиме заговорить о сватовстве к Марзие, из Ирана…

## 1. Мечта матери на краю бури
Прошли дни после освобождения Захера из тех шести кошмарных месяцев в баасистской тюрьме. Телесные раны от пыток понемногу затягивались, но чёрная, удушливая тень власти Саддама с каждым днём тяжелее ложилась на Наджаф. Вести о внезапных исчезновениях юношей иранского происхождения, о допросах прямо на улице осели на всех переулках, точно зловещая пыль.
Посреди этой густой тревоги Биби Фатима — терпеливая и величавая мать семейства — устремила взгляд на одну светлую точку на горизонте будущего. Она, годами вращавшая колесо жизни своих детей на чужбине вращением прядильных шпуль, вынашивала одно большое желание: увидеть старшего сына Захера женатым и устроенным.
Биби Фатима прекрасно знала, что политическое и хозяйственное положение Ирака идёт к разорению. Она верила, что если вложит руку Захера в руку дочери своего брата, Марзие, жившей с семьёй в Иране, то Захер не только обретёт устойчивость и покой — на иранской земле возникнет и надёжная семейная опора на чёрный день.
Захер был тихим, скромным, непритязательным юношей и весь день работал в аптеке квартала. Когда Биби Фатима завела речь о сватовстве к Марзие, Захер не возразил ни словом; с мужской стыдливостью и молчанием, полным уважения, он принял волю матери.
Наконец Биби Фатима собралась с духом; взяла лист бумаги и руками, полными надежды, написала заказное письмо своему брату Хосейну в Иран, предлагая священный союз Захера и Марзие.
[[break]]

## 2. Чемодан, полный шоколада, и фотографии Марзие
Ожидание ответа из Ирана наполнило маленький наджафский двор днями страха и надежды. Биби Фатима шептала молитвы, вращая шпули, а дочери дома — Зохре, Халиме, Роя и Парвин — перешёптывались о будущей невестке.
Однажды под вечер зазвенел деревянный колокольчик у ворот, и из Ирана пришло письмо, а с ним посылка. Брат Биби Фатимы согласился на этот союз с полной готовностью. Но вместе с письмом прибыл большой дорожный чемодан, утопивший двор дома сейидов в радости и ликовании: чемодан, полный превосходного шоколада, персидских сладостей, душистых подарков и нескольких фотографий Марзие в чадре, с лицом одновременно благородным и невинным.
Дети и молодёжь дома обступили чемодан. Дядя Джалал с обычной своей весёлостью раздавал шоколад всем подряд, и смех наполнял двор. Фотографии Марзие переходили из рук в руки. Со слезами радости на глазах Биби Фатима показала одну Захеру. Захер вгляделся в чистое лицо своей будущей жены, и на его губах появилась мягкая, застенчивая улыбка. В тот вечер запах шоколада и райская мечта о будущем на несколько часов заставили всех забыть об аде саддамовской власти.
С новой радостью и надеждой Захер надел серебряное кольцо на палец правой руки — знак помолвки и близкой свадьбы.
[[break]]

## 3. Шёпот в аптеке и засада баасистов
Но при власти, построенной на подавлении, судьба бросает тень даже на радость.
Дни шли, и Захер, как обычно, был занят в аптеке травяными снадобьями и выдачей лекарств жителям квартала. В один жаркий день старый друг и покупатель заметил серебряное кольцо на правой руке Захера. Улыбнувшись, друг пожал ему руку и поздравил его.
И Захер во всей простоте, чистоте и невинности своей души открыл тайну сердца и с гордостью сказал, что недавно посватался к своей двоюродной сестре Марзие в Иране и скоро уедет в Иран, чтобы строить жизнь.
Захер не знал, что в том городе уши есть даже у глиняных стен и что осведомители баасистского режима ходят по базару в одежде покупателей. Весть о том, что этот юноша иранского происхождения помолвлен с девушкой в Иране, тут же дошла до сил безопасности и тайной полиции. Для режима Саддама, только что вступившего в полосу жёсткой пограничной напряжённости и преследования иранцев, всякая связь с Ираном считалась шпионажем и изменой.
На следующее утро, когда Захер шёл на работу, у обочины внезапно затормозила баасистская военная машина. Двое вооружённых солдат вышли, силой затолкали Захера в машину и завязали ему глаза.
[[break]]

## 4. Тёмный допрос и зловещий ультиматум
Захера отвезли в один из следственных изоляторов службы безопасности Наджафа. Баасистские следователи давили на него грубым, угрожающим тоном и били. Они пытались доказать, что он намерен вступить в иранскую армию или передавать сведения. Но хладнокровие Захера, его порядочность и честные ответы — и полное отсутствие каких-либо улик — не дали им обнаружить в нём никакой скрытой личности.
И всё же, прежде чем отпустить его, баасистский командир вышел вперёд с беспощадным лицом и поставил Захеру зловещий ультиматум: «Ты выйдешь на свободу, но с одним условием! Либо ты сегодня же выбросишь из головы мысль о женитьбе на той иранке и останешься в Ираке, либо в ближайшие несколько дней будешь навсегда выслан и изгнан из этой страны!»
Захер вернулся домой полумёртвым и израненным. Когда Биби Фатима и остальные домашние увидели, в каком состоянии его тело, дом утонул в плаче и смятении. Захер рассказал о допросе и об ультиматуме баасистов.
Биби Фатима слегла от горя и болезни и шептала про себя: «Лучше бы я никогда не сватала Марзие, тогда мой сын не дошёл бы до такого…»
Но Захер уже решил. Он повернулся к Биби Фатиме и твёрдо сказал: «Мама, я не останусь в этой земле. Я поеду в Иран, женюсь на Марзие и построю новую жизнь на достоинстве».
[[break]]

## 5. Буря побега и прощание в полночь
Решение Захера бежать в Иран с проводниками несло смертельную опасность. В те дни границы Ирака были заминированы, а патрули Саддама стреляли по каждому беглецу.
Услышав о решении Захера, вперёд вышли ещё двое из семьи:
• Тётя Хадиджа: старшая сестра, давно разошедшаяся с мужем, с двумя малыми детьми, Синой и Сарой, с мужеством и материнским чутьём сказала, что пойдёт вместе с Захером, чтобы приглядеть за ним.
• Дядя Джалал: смышлёный брат, электрик, чьи умелые руки и быстрый ум могли спасти всю группу в дороге.
Видя, что трое её детей ступают на дорогу смерти, Биби Фатима не могла ничего, кроме как смириться. Чтобы заплатить проводникам и покрыть расходы побега, она отдала все свои сбережения: продала личные украшения, домашнюю утварь и даже свои драгоценные старые веретёна и шпули — лишь бы нашлись деньги на билет к свободе для её детей.
Настала ночь побега. Дом сейидов погрузился в тяжёлое, задушенное слезами молчание. Биби Фатима дала Захеру маленький мешочек с письмами и небольшой суммой денег, сжала руки Хадиджи и сказала: «Ты старшая. Будь братьям как мать…»
Было далеко за полночь, когда проводники появились у двери. Захер, Джалал и Хадиджа вместе с маленькими Синой и Сарой покинули отчий дом в кромешной тьме ночи и исчезли, точно лёгкие тени, в пыльных переулках Наджафа.
А Биби Фатима опустилась на колени на ступенях двора, в тени единственного гранатового дерева, прижала к груди опустевшие шпули и со слезами на глазах вручила своих детей надёжным рукам Бога — не зная, какую эпопею начнёт их бегство через минные поля на земле Ирана…

## 1. Дорога смерти; минный проход и пустынные ночи
Бегство из Ирака под властью баасистского режима в последние годы семидесятых было полностью кровавой игрой, равной смерти. Саддам Хусейн приказал заминировать все границы, а армейским патрулям — стрелять без предупреждения по любой движущейся тени.
Проводники вели маленькую группу Захера извилистыми тропами и глухими пустынными проходами. Ночами пробирающий до костей холод пустыни хлестал их тела, днём зной солнца отнимал у них силы. Тётя Хадиджа прятала маленьких Сину и Сару под своей чадрой, чтобы уберечь их от резкого ветра и пустынной пыли. Сина несколько раз застонал от жажды и усталости, но Захер поднял его на плечи и нёс много вёрст по пыльным пескам.
Самой страшной частью пути был переход через приграничные минные поля. Проводники шли впереди, тонкими металлическими щупами нащупывая следы проволоки и мин, спрятанных под землёй. Захер и Джалал должны были ставить ноги ровно туда, куда ставили их проводники. Достаточно было соскользнуть на сантиметр, чтобы чудовищный взрыв обратил всё в пепел.
На одном из второстепенных постов у границы прожектор баасистской заставы внезапно упал на группу. Солдаты закричали, требуя остановиться. Захер и Хадиджа окаменели от ужаса. В те смертельные секунды дядя Джалал выступил вперёд со своей необычайной находчивостью. На безупречном арабском и совершенно спокойным тоном он рассказал выдуманную историю о тяжёлой болезни маленькой Сары и о срочной поездке в соседнюю деревню. Подозрительность баасистских солдат улеглась при виде горячечного, истощённого лица Сары, и они пропустили их. Простыми средствами и тёплым словом дядя Джалал вырвал их из пасти дракона.
[[break]]

## 2. Рассвет свободы на иранской границе
После дней изнурительного пути, голода и дрожи от страха перед патрулями, на рассвете солнечного дня проводники наконец вышли на возвышенность и указали на горизонт.
Впереди стоял пограничный столб, и трёхцветный флаг Ирана плясал на утреннем ветру.
При виде этого флага плотина слёз тёти Хадиджи и Захера рухнула. Они опустились на колени на тёплую землю границы, поцеловали её и возблагодарили Бога. Иранские пограничники, увидев их плачевное состояние, изорванную одежду и покрытые пылью лица, поспешили к ним. В противоположность жестокости и тяжёлым сапогам баасистов, иранские пограничники встретили их раскрытыми объятиями, тёплым хлебом, водой и одеялами.
И так Захер, после шести месяцев кошмарных пыток в подземельях Баас и дней бега через минные поля, впервые вдохнул свободу и безопасность. Ему казалось, что он вернулся из мира мёртвых, чтобы начать новую жизнь.
[[break]]

## 3. Прибытие в Исфахан и встреча с дядей Хосейном
Записав основные сведения и выдав виды на жительство для иностранных подданных, пограничники подготовили их дальнейший путь в Исфахан.
Исфахан — со своей шумной Заянде-Руд, историческими мостами и улицами, полными платанов, — казался Захеру и Джалалу зелёным раем. Они добрались до квартала, где жил дядя Хосейн: брат Биби Фатимы и отец Марзие.
Когда прозвенел звонок у дома дяди Хосейна и он увидел на пороге изгнанных племянников, дом наполнился плачем и криками радости. Дядя Хосейн крепко прижал к себе Захера, Джалала и Хадиджу. Весть об их удачном побеге из Ирака стала бальзамом для встревоженного сердца Биби Фатимы в Наджафе — она дошла до неё в последующих письмах.
В тот же вечер Захер и Марзие впервые оказались лицом к лицу.
Марзие вошла в комнату с подносом чая — девушка с невинным лицом, большими честными глазами и чадрой, которую она носила с достоинством. Захер, до тех пор видевший лишь её маленькие фотографии в чемодане с подарками, посмотрел на свою будущую жену с мужской стыдливостью и опущенным взглядом. В свете той комнаты потаённые взгляды этих двоих обещали связь из любви, уважения и того покоя, который наступает после бури.
[[break]]

## 4. Священный союз и начало жизни на чужбине
Через несколько дней в доме дяди Хосейна была расстелена скромная, но полная благословения и любви скатерть.
Служитель совершил обряд бракосочетания Захера и Марзие. Тихим, застенчивым «да» Марзие сделала этот священный союз официальным, а Захер крепче сжал серебряное кольцо на пальце и поклялся отдать всю свою жизнь счастью этой женщины. В те же дни дядя Джалал женился на своей двоюродной сестре Хомейре, и счастье семьи стало полным.
В Иране началась новая жизнь. Хотя иранское государство не выдавало переселенцам иракского происхождения свидетельств о рождении и они жили лишь по виду на жительство для иностранцев, Захер — со своими знаниями в фармации — сразу начал работать в уважаемой аптеке Исфахана. Дядя Джалал со своими плоскогубцами и индикаторной отвёрткой взял на себя электропроводку мастерских и домов. Тётя Хадиджа своим умением шить вращала колесо собственной жизни и жизни двух своих детей.
Прошло несколько лет… пока первого марта 1982 года в Исфахане не родился мальчик; мальчик, которого назвали Мохсеном — тот, кому предстояло со временем стать рассказчиком и писцом этой эпопеи…

## 1. Тяжёлая тень отсутствия и сыновья-опора
После полуночного побега Захера, дяди Джалала и тёти Хадиджи к иранской границе дом сейидов в Наджафе вступил в пору, полную тревоги, молчания, страха и надежды.
Биби Фатима, хотя сердце её горело от разлуки с тремя детьми, вращала колесо дома с несравненной стойкостью, взятой взаймы у корней сейидов. За это время облик семьи изменился:
• Зохре и Халиме, старшие дочери дома, вышли замуж и с тысячей надежд уехали в собственные дома в Ираке.
• Дома, кроме Биби Фатимы, остались лишь Роя и Парвин — помогать матери по хозяйству и в старом прядении.
Тяжкое бремя добывать хлеб и вести дом в ту пору нужды и жестокой нехватки еды легло на плечи трёх молодых сыновей семьи: Али, Надера и, прежде всего, Мохаммада.
Мохаммад был сдержанным, достойным юношей, полным вкуса к жизни, едва восемнадцати лет. Он мечтал стать учителем; и после бегства старших братьев он с мужским чувством чести засучил рукава и работал днём и ночью, чтобы стол Биби Фатимы никогда не пустовал. Мохаммад стал опорой Биби и посохом в её руке; каждый вечер, возвращаясь домой, он сначала целовал руки матери, стирал с неё усталость дня своим добрым смехом и уверял её, что, пока он есть, никакая буря не сотрясёт крышу этого дома.
Но огонь ирано-иракской войны разгорался с каждым днём, и баасистский режим всё сильнее обращал свою расовую ненависть на семьи иранского происхождения.
[[break]]

## 2. Залог Нане Саад и вторжение баасистских сапог
Наступил 1984 год. Наджаф уже не был тем тихим городом золотых куполов; он превратился в одну большую тюрьму, полную вооружённых патрулей, уличных допросов и угроз, написанных на стенах. Вести о том, что служащие врываются в дома людей иранского происхождения и отбирают их имущество, разносились по кварталу как молния.
Биби Фатима с материнским умом и прозорливостью видела приближение чёрных дней. Она прекрасно знала, что скоро очередь дойдёт и до дома сейидов. И потому, чтобы единственная память о муже и крыша над головами её детей уцелели от грабительской конфискации баасистского государства, она тайно вручила купчую и ключ от дома своей верной подруге и соседке «Нане Саад». Биби сжала руки Нане Саад и сказала дрожащим голосом: «Нане Саад… пусть этот дом и эти кирпичи будут у тебя залогом рода Пророка. Береги его до того дня, когда вернутся мои дети…»
Предчувствие Биби подтвердилось очень скоро.
Жарким солнечным утром тишину тупика разорвал мерзкий визг тормозов нескольких баасистских военных грузовиков. Грубые солдаты в тяжёлых сапогах без всякого предупреждения выломали деревянные ворота двора и ворвались в дом.
Баасистский командир прокричал тоном, полным оскорбления и насилия: «Вы враги и предатели Ирака! Вы не имеете права оставаться ни секунды! Ничего с собой не берите — всё принадлежит государству!»
Баасисты не проявили ни капли милосердия. Они погнали Биби Фатиму, тётю Рою, тётю Парвин, Мохаммада, Али и дядю Надера к выходу со двора побоями и унижением. Биби Фатиме не дали времени даже как следует накинуть чадру на голову или обуться. Служащие бросили семью сейидов в кузов раскалённого железного грузовика, брезент которого горел от солнечного зноя, и увезли их прочь от единственного дома, построенного кровью их сердца.
[[break]]

## 3. Ад лагеря и вопль Биби
Грузовик доставил семью вместе с десятками других семей в один из самых больших и переполненных общих лагерей содержания на окраине Наджафа.
Это был настоящий ад. Огромный грязный, удушливый ангар, в воздухе которого волнами стоял запах страха, пота и гнили. Сотни женщин, мужчин, детей и больных стариков жались на грязной земле. Вопли матерей, потерявших детей в давке, стоны больных без лекарств и пьяный хохот баасистских солдат наполняли воздух. Каждого, кто возражал, оставляли в крови под плетьми и кабелями баасистской охраны.
Общее обвинение против всех этих тысяч людей было только одно: иметь иранскую кровь и иранское происхождение.
Биби Фатима собрала детей вокруг себя, как птица с выщипанными перьями. Она накинула чадру на головы дочерей и крепко сжала в своих руках руки Мохаммада и Али. Скупо деля найденные куски сухого хлеба и шёпотом читая суры Корана, она старалась сохранить свет надежды в той непроглядной тьме.
Но самое зловещее событие в истории рода Мусави произошло именно в этом лагере…
[[break]]

## 4. Катастрофа разлуки с Мохаммадом; «Мама… будь сильной!»
На следующее утро в ангар внезапно вошла группа старших баасистских офицеров со списками в руках. Они принялись искать подросших мальчиков и молодых мужчин.
Жёсткий взгляд одного из офицеров остановился на свежем, крепком, невинном лице Мохаммада. Офицер указал на Мохаммада и приказал солдатам: «Этого отделить! Перевести в лагерь для молодёжи!»
При этих словах у Биби Фатимы потемнело в глазах. Как раненая львица она бросилась перед солдатами, прижала Мохаммада к груди и закричала с рыданиями и стонами, обжигающими душу: «Ради Бога… помилуйте! Он ещё ребёнок… он моя надежда! Пустите его с матерью… убейте нас вместе, но не отнимайте его у меня!»
Но сердца баасистов были сделаны из камня и ненависти. Их официальным предлогом было, что молодых мужчин нельзя высылать в Иран, чтобы они не вступили в иранскую армию.
Двое огромных солдат с полной жестокостью оторвали хрупкие руки Биби Фатимы и швырнули её на земляной пол лагеря. Биби ползла по земле, цепляясь за сапоги солдат, и умоляла. Мохаммад бился, хватал солдат за вороты, кричал, пытаясь вырваться и вернуться в объятия матери, но тяжёлые кабели обрушивались на его голову и лицо.
Солдаты волоком потащили молодого Мохаммада к выходу из ангара.
В последний миг, прямо на пороге, Мохаммад повернул голову к матери, лицо его тонуло в слезах. Его глаза сцепились с окровавленными, плачущими глазами Биби Фатимы. И голосом, который разносился далеко, голосом, которому суждено было вечно звучать в коридорах времени, он крикнул:
«Мама… будь сильной! Я найду дорогу обратно к вам… Мама, будь сильной!»
Голос Мохаммада оборвался, и тёмный дверной проём поглотил его.
Биби Фатима осела на землю лагеря. Вопль, вырвавшийся из её груди, сотряс землю и небо. В тот день Мохаммад исчез навсегда. Прошло почти двадцать лет, и не нашлось ни следа, ни письма, ни слова о нём; юноша, безвинно угасший в безымянных подземельях Саддама, чья утрата жгла сердце Биби Фатимы до самого её смертного дня.
[[break]]

## 5. Насильственное изгнание через границу и заплаканные объятия Ирана
После того как восемнадцатилетнего дядю Мохаммада вырвали из объятий Биби Фатимы так, как вырывают у человека сердце, у матери не осталось ни духа, ни сил. Её душу пытали в том удушливом лагере; но всякий раз, когда взгляд её падал на испуганные лица Али, дяди Надера, тёти Рои и тёти Парвин, она знала, что ради оставшихся детей должна стоять твёрдо, как гора, и вывести их из этой зловещей бойни.
Через несколько дней баасистский режим издал свой зловещий, беспощадный приказ о массовой насильственной высылке задержанных.
Баасисты не проявили ни капли милосердия. Они бросили Биби Фатиму и её детей вместе с сотнями других изгнанных и невинных семей в кузова раскалённых железных грузовиков, как военнопленных, не позволив взять из дома даже клочка одежды или памятной вещи. Грузовики тронулись с мерзким рёвом, увозя их из единственного города, который они знали — прочь от золотых куполов Наджафа — к пустынной границе.
На пограничной точке грузовики остановились. Вооружённые солдаты Саддама в тяжёлых сапогах и с бранью стаскивали с машин женщин и мужчин, больных стариков и плачущих детей и гнали их под угрозой оружия и плети в сторону иранской земли.
Никакой проложенной дороги не было. Изгнанники иранского происхождения должны были пешком пройти километры неровной, каменистой, засеянной минами земли. По дороге Биби Фатима и Али со слезами на глазах видели безжизненные тела стариков и паломников, упавших на землю от жажды, от голода или от шага на скрытую мину.
Но Биби Фатима крепко держала руки детей в своих и с каждым шагом шёпотом читала «Аят аль-Курси». Ничто, кроме тоски по встрече с Захером, дядей Джалалом и тётей Хадиджей в Иране, не гнало их измученные тела вперёд по той раскалённой пустыне.
Наконец, на рассвете солнечного дня, на пограничном посту засиял трёхцветный флаг Ирана.
В тот миг, когда иранские пограничники увидели караван изгнанников и израненные, обессиленные ноги Биби и её детей, они бросились навстречу; они приняли их в объятия, принесли одеяла, тёплую воду и хлеб и передали под медицинский присмотр. Биби Фатима опустилась на колени на землю границы и поцеловала землю материнской родины.
Спустя дни, когда Биби Фатима с детьми добралась до Исфахана и позвонила в дверь дяди Хосейна, Захер, дядя Джалал и тётя Хадиджа со слезами и криками радости выбежали навстречу матери.
То объятие было великой встречей, но глубоко горькой, пропитанной слезами. Биби Фатима положила голову на широкое плечо Захера, натянула чадру на лицо и сказала со стоном, способным расколоть камень: «Захер… забрали Мохаммада… забрали моего Мохаммада…»
В тот день семья Мусави вновь собралась на земле Ирана; но пустое место, где должен был быть дядя Мохаммад, стало вечной раной в сердце этой эпопеи…

## 1. Объятия Исфахана и моё детство в годы ракет
Для нас Исфахан был городом с двумя разными лицами. С одной стороны, шумная Заянде-Руд, исторические мосты и улицы, полные платанов, приносили относительный покой; с другой — вулкан восьмилетней войны с Ираком поглотил весь город. Красные сирены воздушных тревог вились по холодным ночам, чудовищный грохот бомбардировок, посланных баасистской армией, сотрясал стены, а длинные очереди за продовольственными карточками и тяжёлая нехватка мяса выкрасили лицо города в пепельный цвет.
И всё же дом был для меня миром, полным родственного тепла. Рядом с круглосуточной работой моего отца Захера в аптеке и электропроводкой дяди Джалала, Биби Фатима поставила свои старые прядильные шпули в углу комнаты. Я был ребёнком, только начавшим ходить, и часто сидел возле подушки Биби, глядя на размеренное вращение её шпуль и играя с пуговицами своей одежды. Увидев меня, Биби оставляла работу, осыпала меня поцелуями и вдыхала на мне запах моего отца Захера.
[[break]]

## 2. Пустой стул дяди Мохаммада
В Исфахане у нас началась новая жизнь. Каждые выходные собиралась вся родня; приезжала тётя Роя с мужем Хамидом и двумя детьми, Хамедом и Лейлой. Хамед стал ближайшим другом моего детства, а Лейла была той девочкой, чей взгляд уже в том малом возрасте имел для меня иной и любимый вкус.
Но на всех этих встречах один стул всегда оставался пустым: стул бесследно исчезнувшего дяди Мохаммада.
Образ того страшного мгновения в наджафском лагере — как баасистские солдаты вырывали Мохаммада из объятий Биби Фатимы и как он в последнюю секунду крикнул: «Мама… будь сильной! Я вернусь» — лежал на душе Биби вечным кошмаром.
Всякий раз, когда звонили в дверь или приходило письмо от родственников, оставшихся в Ираке, Биби Фатима с дрожащими руками бежала к двери, надеясь найти весть или след своего пропавшего Мохаммада. Но годы шли, и ни в Ираке, ни в Иране никто не знал, что стало с тем статным юношей.
Мой отец Захер как старший брат молча нёс тяжесть этой утраты на своих плечах. Он, сам полгода пытаемый в подземельях Баас, прекрасно знал, что за ад тюрьмы Саддама; но чтобы сердце Биби не горело, он всегда утешал её и говорил: «Мама, Мохаммад сильный… однажды он вернётся».
[[break]]

## 3. Огонь политики и автобус без возврата
Из всех печалей того дома самой горькой и самой тяжёлой был разлом, открывшийся между моим отцом Захером и дядей Али.
Я был всего лишь маленьким ребёнком, но смутные, полные страха образы тех дней врезаны в мою память; дни, когда огонь политики, идеологии и войны между Ираном и Ираком сжигал весь дом. Два брата, некогда бывшие друг другу защитой в Наджафе, теперь стояли друг против друга по разные стороны политических взглядов. Дело дошло до жестоких ссор, кровавых драк и криков, обжигавших сердце. На вершине гнева дядя Али грозил сжечь наш дом и нашу семью!
Голос моего отца до сих пор звенит у меня в ушах — как он собирал нас, детей, вокруг себя с встревоженным, обеспокоенным лицом и говорил: «Если дядя Али когда-нибудь захочет войти в дом, немедленно заприте дверь изнутри!»
Своим маленьким телом я дрожал за той запертой дверью и не понимал, зачем политике сталкивать двух братьев вот так.
В конце концов дядя Али — который больше не мог выносить ни этих глубоких расхождений во взглядах, ни пребывания в Иране — принял окончательное решение; он оставил Исфахан и оставил нас навсегда, чтобы вернуться в Ирак.
Прошло немного времени, и на семью, точно молния, обрушилась весть. Мы услышали, что на обратном пути дядя Али был в автобусе, полном бегущих переселенцев, и что этот автобус близ границы попал под беспощадный шквал огня баасистских сил. Баасисты изрешетили автобус пулями, и дядя Али вместе с десятками других невинных пассажиров погиб среди огня и крови.
Когда весть о расстреле того автобуса дошла до Исфахана, Биби Фатима рухнула. Стан этой несгибаемой женщины согнулся навсегда; теперь она потеряла двух сыновей: одного — «Мохаммада», исчезнувшего в подземельях Саддама, и другого — «Али», ставшего жертвой огня политики и пуль на границе…
[[break]]

## 4. На пороге тринадцати лет и связь, сотканная из книг
Прошли годы, и восьмилетняя война наконец завершилась.
Я рос в этом воздухе, смешанном со священной печалью, среди рассказов Биби и жертв моего отца Захера, и мне исполнилось тринадцать. Моя мать Марзие — сама женщина, много вынесшая и страдавшая от душевного давления и от поведения родни, — открыла наверху маленькую парикмахерскую, чтобы помочь с расходами на жизнь. Мои младшие сёстры, Фаэзе и Марьям, были радостью и жизнью нашего дома.
И всё же старые обиды и повседневная несправедливость не оставляли семью в покое. Моя мать Марзие сгибалась под тяжестью подавленности, а Биби Фатима всё горела в трауре по своим сыновьям.
В мае 1995 года, когда мне было ровно тринадцать, мой отец Захер — чтобы смыть пыль печали с сердец Марзие и Биби Фатимы — отправил их в двухнедельное паломничество в Сирию…
И именно в этой точке «История основателя 2» вкладывает свою руку в руку «Истории основателя 1»; в той точке, где моя мать Марзие возвращается с чемоданом, пахнущим жасмином и Дамаском, я достаю из кармана шершавый ключ, и поднимается буря, которая навсегда меняет ход нашей жизни…